class="p1">— А бабы ж какие страшные туда понаезжают, — пугал водитель. — Не накрашенные, нечесаные. Все в этих бусах плетеных, фенечки-х…нички, как их там? Лучше в Судак. Там себе такую кралю найдешь, про жинку свою и думать позабудешь. И, опять-таки, имеются места культурного отдыха. Рестораны, кафе. Вечером на набережной, — он поднял важный палец, — живой звук.
— Да я наоборот, я не хочу, чтобы шумно было. Тишины хочу…
— Так рядом Меганом. Пойдешь туда — там дикие пляжи, на километр — один отдыхающий…
— И тот с приветом, — добавил Циглер. — Как Карлос Кастанеда. Читал?
Город выдуманного детства сменила желтая сухая степь. Она напоминала собачьи косматые бока, в которых точно репейник застряли скрюченные низкие деревца.
Мелькали перечеркнутые наискосок красным деревеньки, жилые прилагательные среднего рода — Пионерское, Виноградное. Быстрые пейзажи с долинами и горными перевалами были словно из сказки про Канзас — где-то там за клыкастыми вершинами обитали злые волшебницы и карликовые смешные племена. Дорога повернула на Коктебель, ликующее вынырнуло море.
По обочинам ширилось строительство — татарские уродливые виллы из ракушечника. Рабочий день только начинался, и смуглые татары, как и положено захватчикам, взбирались по лесенкам на пористые стены.
Клумбы, домики, киоски, пробуждающийся базарчик. Вокруг поселка вздымались коричневые кручи — казалось, Коктебель пьяный поскользнулся, съехал в овраг, да там и заночевал.
— Ну, думай, — сказал Мудянка. — Остаешься? Ты нас не слушай, тут, в принципе, нормально…
Водитель притормозил, чтобы скорость не помешала мне принять решение.
Я ждал знамения свыше. С надувным спасательным пузом пробежал раскормленный мальчишка, за ним, переваливаясь, следовала бабушка, еще не старая матрона с ошпаренными алыми плечами. Она отдышливо взывала: «Миша, Миша!», не поспевала за внуком, над гневным лицом колыхались белые рюши панамки: «Просто дрянь, а не ребенок! Больше не возьму тебя на пляж!»
— В Судак поеду, — сказал я.
Улица Ленина вывела прочь из Коктебеля. Под похожим на драконий костистый загривок хребтом лежала прохладная оливковая тень. Холмы на солнце обретали медный блеск. Из низкорослых хвойных зарослей белые валуны показывали ископаемые слоновьи шкуры. Кустики чертополоха, как газовые горелки, дрожали в прозрачно-фиолетовом огне.
Водитель говорил Мудянке, заливался смехом:
— Ростик на прошлой неделе пригнал «гольф» второй, брал за полторушку, я смотрю — а там пробег четыреста пятьдесят тысяч!
Мы поднимались в горы. С дороги открывалась крылатая панорама на косматую зеленую спину, из которой нарезали узкие ремешки дорог. Вдоль обочин шумели чужие нерусские дерева с большими листьями, напоминающими охотничьи собачьи уши. На склонах аккуратными морковными грядками зрели виноградники.
Проехали поселок Щебетовку, и Циглер посетовал, что магазин коньячного завода еще закрыт. У живописного пруда в камышах и травах, с земляным плоским берегом, остановились. Стоянка была вынужденной — краснодарские банки на недавнем ухабе издали подозрительный расколотый звук.
— П‑лять, — расстроился Циглер. — Две таки коцнулись…
Он открыл заднюю дверь. Треснувшую банку, что поцелее, бережно, как птенца, высадил в траву. У второй отвалился верх — осколок походил на окровавленный венец. Циглер свернул совком газету и принялся вычерпывать из машины томатные сгустки.
Мудянка извиняющимся тоном обратился ко мне:
— Не обижайся, мы бы тебя до Судака добросили, просто сразу выгружаемся и бегом обратно в Феодосию.
— Не гони, хлопец нас выручил, — благородно возражал Циглер, — давай подвезем, не по-людски как-то…
Я спросил:
— А сколько тут до Судака? Я б прогулялся…
— Кило́метров пятнадцать, — сказал водила, — по трассе часа за три доберешься. Красота, природа. В Солнечную Долину можно завернуть — там винный магазин. Еще рановато, — он поглядел на часы, — но к девяти откроется. Как раз, пока дойдешь. Местные приторговывают. Красное, крепленое, «Массандра» и… — тут он поднял палец, точно поставил восклицательный знак, — и «Черный Доктор»! Короче, все, что захочешь…
— Пройдусь, — я снял камень с Мудянкиной души. — Серьезно.
За пять быстрых минут мы долетели до развилки. Мне не терпелось остаться одному. Хотелось бормотать и восклицать. В присутствии посторонних я не мог обстоятельно переживать свою тоску.
Циглер спросил:
— Вода с собою есть?
Я вдруг вспомнил, что так и не наполнил флягу.
Он протянул бутылку с минеральной водой:
— Бери, через час-другой тут пекло начнется…
Я не послушал Циглера. Стараясь не проливать воду в пыль, заполнил флягу и вернул бутылку.
— Счастливо отдохнуть, — пожелали мне из «рафа». И укатили в Краснокаменку.
Я вытащил из рюкзака прозрачный пакетик с часами. На ладони они напоминали снулого хруща. Я поднял тяжелое, с вензелем, надкрылье. Стрелки показали три минуты девятого…
Впереди громоздились горы в молочной дымке. У горизонта куделями повисли облака. По залатанному старому асфальту уносились морзянкой вдаль белые тире дорожной разметки. Я вскинул рюкзак и крепко, радостно зашагал.
Сердечные соки за неделю перебродили в топливо. Я заранее переживал, как мало впереди пути, как быстро я достигну Судака, не утомленный. И обстоятельно думал о маленькой утраченной певице, содрогался от нежности. Мне казалось, я все еще чувствую губами пульсы теплого девичьего виска. Мы ехали в маршрутке, она прильнула ко мне, словно доверчивый ребенок, я нежно целовал этот беззащитный висок, хрупкую детскую косточку. Что поделаешь, висок запомнился мне больше многоопытного ее взрослого рта…
Дорога походила на неширокую деревенскую речку, а узкая обочина была каменистым бережком. Где начинались овраги, торчали выкрашенные зеброй бивни из бетона, в глубоких щербинах и сколах. Деревянные столбы электропередач казались римскими осиротевшими распятиями.
В пышных и колючих кустах я углядел торчащий черенок лопаты или другого огородного инвентаря. Вытащил, будто из ножен. Он был приятно шероховатым, черенок, совсем как боевое древко — ну, может, коротковат для пики, но вполне подходящ для должности посоха.
Через полчаса я почувствовал солнце и снял футболку, мне хотелось побыстрее подставить тело лучам, обветриться и потемнеть…
Возникло неудобство — рюкзак. Я неумело складывал его, еще дома бросил вещи как попало. Консервы и кастрюлька давили на позвоночник. Я проложил угловатые предметы полотенцем, это не особо помогло. Без футболки грубый брезент лямок натирал ключицы.
Солнце ласково наглаживало кожу, и обидно было думать, что под горбатым рюкзаком томится и мокнет белая спина, а загорают только плечи и руки.
Появилась идея использовать посох как коромысло. Картинка: «Странник с узелком на палке». Я подвесил рюкзак, уложил посох на плечо. Шагов через двадцать рюкзак слетел на землю, я не удержал — он был увесист, словно пушечное ядро. Дальше я понес его в руке, по очереди, то в правой, то в левой.
Я шел и по мере сил радовался дороге, зарослям, щедрому запаху щебенки и хвои. Наступило время первого глотка, я степенно достал дедовскую флягу, отвернул крышку, пригубил
